племя, должность: племя Теней, оруженосец пол, возраст: кошка, 7 лун

вера в Звездное племя: пока не понимает концепцию Звездного племени модель внешности: раз и два

В своем помете Пискля, еще не обретя это гордое имя, была ничем не выдающейся. Четыре лапы и два глаза, серая шерстка, которая не могла похвастаться ни густотой, ни длиной. Вместо этого природа наделила Писклю роскошными тугими кучеряшками, которые, впрочем, кошку не особо радовали. Подшерсток чуть светлее остевого волоса. К лапкам, мордочке и ушам шерсть темнела, будто природа сама задумала отметить на котенке те места, которыми она непременно влипнет в неприятности.
На мир Пискля взирала огромными ярко-желтыми глазами, круглыми, как луна, как колеса у Чудовищ двуногих, как… впрочем, больше Пискля ничего круглого, достойного сравнения с ней, не замечала.
Другим источником информации о мире были огромные уши, которые точно радары — торчали в небо. В особо ветреную погоду создавалось ощущение, что Писклю может унести точно на парусах, но прецедентов не было. Но усы и нос по ветру она еще как держала, усы были редки, такие же кучерявые, как и вся остальная кошка, точно так же не отличаясь ни густотой, ни длиной.
Сама по себе Пискля была обычным котенком с в меру длинными лапами, которые помогали ей скакать по полу, в меру гибким хвостом, подметающим всю пыль на полу.

Пискля — создание, сотканное из противоречий. Она несет в себе невыносимую легкость бытия избалованного ребенка, уверенного, что солнце встает лишь для того, чтобы светить лично ей. Вся ее натура жаждет восхищения и трепещет от мысли, что где-то есть тот, кто может быть удостоен большего внимания. Эта зависть — не злая, а скорее детски-капризная, как обида на брата, съевшего самый лакомый кусочек.

Ее храбрость — мишура на дрожащем от страха сердечке. Она обожает риск, азарт и победу, но лишь до тех пор, пока не почует настоящей опасности. Тогда же горделивая поза сменяется желанием забиться в самый темный угол и замереть, либо бесстыдно позвать на помощь. Она воображает себя бесстрашной героиней, но в реальности часто оказывается просто испуганным котенком, который громким мяуканьем пытается прогнать собственный страх.

В самой своей основе Пискля — существо общительное и, как это ни парадоксально, лишенное истинной злобы. Ее душа тянется к игре, веселой толкотне и болтовне. Ее эгоизм — не желание вредить, а слепая вера в свое исключительное право на всеобщую любовь. Она может толкнуть, чтобы пролезть первой, но не затем, чтобы обидеть, а просто потому, что искренне считает это своим местом.

Ее главная беда в том, что она хочет дружбы, но не умеет ее дарить, и ждет преданности, сама не зная, как быть верной. В ней бьется два сердца: одно — гордое, капризное, требующее поклонения, а другое — одинокое, испуганное и мечтающее наконец найти свой настоящий дом, где ее примут не за показную удаль, а за ту, кем она является — трусоватой, но отзывчивой, эгоистичной, но способной на большую любовь.

Пискля в помете братьев и сестер быстро поняла, что под боком у мамы хорошо и тепло, а надоедливые сестры с братьями так некстати тоже родились с длинными вездесущими лапами и мордами. И тогда Пискля решила прибегнуть к первой в своей жизни стратегии — известить мир о своем недовольстве настолько громко, насколько только была способна, и продолжала до тех пор, пока могучее, нежное и понимающее божество в лице ее мамы не переложило Писклю поближе к себе. План сработал и отозвался в сознании несмышленого комочка первым осязаемым правилом об устройстве мира.
Дальше, открывая глаза, осязая под лапами новое и неизведанное, Пискля нащупывала границы реальности. Очень скоро она поняла, что братья с сестрами не так уж и плохи, что, кроме толкотни за молоко и удобный кусочек лежанки, с ними можно еще и поиграть, попрыгать, побегать и много чего еще.
По мере того как границы доступного расширялись, Пискля открыла еще одну удивительную и неприятную черту своих братьев и сестер: они совершенно не считают ее самой умной и великолепной. Такой порядок дел ее решительно не устраивал!
И вот однажды, победив брата в честной битве путем ябедничанья маме, Пискля получила бесславное «ябеда», и это ее котячье достоинство вынести не могло.

— Да я вообще сильнее, умнее, и быстрее тебя, вот так вот! – топнула она серой лапкой, всячески демонстрируя свою правоту.

— Врушка! Спорим, ты не залезешь вон на то-о-т шкаф, — махнул брат в сторону хвостиком.

Пискля провожала указание взглядом. Перед ней высилась неприступная скала, огромная, зловещая, гладкая, даже коготком не за что зацепиться.
Сглотнув поднявшийся к горлу комок, в котором явственно чувствовался привкус инстинкта самосохранения, Пискля отправила его куда подальше. Она гордо вскинула подбородок, предусмотрительно зажмурив глаза, чтобы не видеть, что ей предстоит. Ох, как она ждала, что сейчас их остановит мама, но, к ее несчастью, мамы рядом не было.
Это был очередной урок из жизни Пискли: иногда маленькие злобные братья готовы оспорить твое естественное превосходство, и его придется отстаивать. Даже если в процессе могут выпасть все усы от страха.
Правда, ровно на половине подъема у Пискли задрожали уши, начали неметь лапы, а туловище как-то само предательски опускалось к поверхности, да так, что конец подъема Пискля завершила по-пластунски. Приблизившись к краю, она высунула морду, чтобы отметить свое величие над назойливым братом, но таки не осмелилась открыть глаза, ознаменовав свою победу в споре громким: «Ма-а-а-а-ам-а-а-а!»
И совсем скоро, будто желая избавить героиню то ли от флера позора, то ли от шлейфа торжества, в гости приехали какие-то Двуногие. Пара из самки и самца, причем самка была как-то очень странно раздута в области живота. Пискля предположила, что она переела коричневых камушков, ведь подобное уже случалось с ее сестрой, но мать шлепнула котенка по уху хвостом и сказала, что двуногая вынашивает котенка.
Эти двуногие наведывались в гости несколько раз и каждый раз принимались то играть с котятами в их любимые игрушки, то ронять всякие штуки, что было не столько страшно, сколько нелепо.
«Глупые Двуногие», – думала Пискля, пока мать вылизывала ей лоб шершавым языком и, как назло, именно в этот момент ее схватила огромная кожаная рука. Настолько неожиданно, что Пискля опешила. Но мгновение спустя – щелчок, клетка, сквозь прутья которой была видна морда матери, такая печальная и скорбная, что Пискля испугалась и начала делать единственное ей понятное и доступное: мяукать на пределе возможного, звать маму и пытаться объяснить глупым Двуногим, что клетка ей не нравится. И за этим воем она так и не услышала, что сказала ей мама на прощанье. Больше Пискля ее не видела.
Этим же вечером ее встретил новый дом. Большой, страшный, удивительно тихий, в котором не было ни братьев, ни сестер, ни даже мамы! Весь следующий день Пискля сидела в клетке, так и не решившись выйти. Лишь к вечеру, когда урчание живота стало невозможным, она предприняла отчаянную попытку произвести разведку.
И результаты были утешительные. Вкусно отужинав, кошечка решила дать Двуногим шанс. И действительно: они были не столь вероломны и чудовищны, как ей показалось на первый взгляд, скоро они начали играть с ней, давать разные вкусности. Посчитав, что надо бы стать великодушной, Пискля даже разрешила их большим неуклюжим пальцам почесать ее по голове, и по спинке, и даже иногда по животу. Но лишь до тех пор, пока не вспоминала, что двуногие забрали ее из дома. Тогда приходилось их хорошенько укусить. Вообще Пискле все нравилось: и игрушки, и большие мягкие диваны, на которых сидели Двуногие, особенно весело было по ним карабкаться и скакать. А как были прекрасны огромные отрезы ткани, висящие возле окон! Как здорово по ним карабкаться и раскачиваться, представляя себя сильнейшей и ловчайшей на свете кошкой. Правда, после этого двуногие иногда ругались, но только если видели, поэтому Пискля быстро усвоила очередной урок: если тебя не поймали за чем-то плохим, то и плохим наверняка оно считаться не может.
А потом в один момент все изменилось: в доме стало шумно, суетливо и как-то по-особенному тесно. А потом появился новый Двуногий! Само по себе это событие не возмущало, но вот последствия…
Очень скоро весь воздух в доме пропитался усталостью и всеобъемлющими заботами, которые кошка не понимала. Кроме того, постепенно вещи стали перемещаться в большие коробки. А еще никто, совсем никто не хотел с ней играть!
Спасение скучающих — дело лап самих скучающих. Но то ли Пискля переборщила с играми, развернув несколько горшков с цветами и поцарапав диван, то ли их новый маленький Двуногий не особо разделял рвение, но ответом на все заигрывания был ор хозяев, топот ног и даже шлепки по спине. Однажды Пискля так испугалась, что забилась под шкаф и до вечера не выходила. И таких вечеров становилось все больше, и один из них стал судьбоносным.
Все так же забившись под шкаф, всем своим маленьким естеством Пискля ощущала, как воздух в доме меняется. Опустевшие комнаты, в которых не осталось мебели, суета. Двуногие не искали ее, даже не смотрели в ее сторону этим утром, просто иногда бросали недовольный взгляд на ее убежище. И от этих взглядов шерсть на загривке сама собой поднималась дыбом. Все, о чем кошка могла думать, — робкая надежда, что когда-нибудь все станет как раньше.
И все гнетущее напряжение развязалось очень быстро. Ее поймали не в порыве ярости, а почти буднично, выставив из-под шкафа. Самец Двуногого запер ее в переноске и унес внутрь чудища.
Гадкое, почти осязаемое чувство тревоги заставляло Писклю мяукать, царапать пластик, но ее крик тонул в грохоте их быстрого путешествия и в мрачном молчании их хозяев. Они ехали долго. Сквозь решетку она видела мелькающие чужие деревья, поля, потом снова дома, но это зрелище не успокаивало кошку; Пискля ждала, когда закончится шум, а она окажется в новом доме, где, может быть, все снова станет как прежде.
Чудище резко свернуло с шоссе, на подобие лесной дороги, и остановилось. Дверь открылась, самец вынес клетку, поставил на землю у обочины, на краю густых, диких зарослей. Потом щелкнул замок, и решетка распахнулась.
«Плохой знак», — пронеслось тогда в голове у Пискли, и, вероятно, это было глубочайшей мыслью котенка в ближайшее время.
Переноску захватил дурманящий запах леса, опавшей травы и сырой земли с такой силой, что в глазах потемнело, а тельце задрожало и само собой забилось в дальний уголок. И от этого забытья ее оторвал только удаляющийся рев чудища. Ее чудища!
Но когда из переноски показался черный нос и кучерявые усы, оказалось, что от него осталась только омерзительная вонь и едва уловимый аромат его Двуногого.
Они что, бросили? И это слово противным эхом отозвалось внутри, точно дразня котенка.
«Быть того не может! Просто не может! Меня… забыли? Нет, потеряли, меня точно потеряли!»
Пискля выскочила из переноски и уже неслась по холодной и твердой тропе, пока ее не начал нагонять вой чудища. Даже земля задрожала от его рыка! И все, что она могла придумать, — вжаться, спрятаться от угрозы, надеясь, что чудище пролетит мимо, что не растерзает ее в этом ужасающем вое.
Но вместо этого из машины выскочил Двуногий и направился к ней, вытягивая длинные лапы. И именно тогда сознание Пискли дало четкий и выразительный сигнал: беги!
Не помня себя, она подскочила на лапы и понеслась прочь, не разбирая дороги, пока голова Двуногих не скрылась за деревьями, а лес полностью не поглотил все запахи и звуки.
Лес… Пискля никогда раньше не была в лесу, и он был… ужасен. Холодный, темный, незнакомый, бесконечно и всепоглощающе тихий, будто поджидающий.
Подняв мордочку к великим, практически недосягаемым кронам сосен, Пискля приняла единственное возможное решение — позвать маму.
После того как с истерикой было покончено, кошка поднялась на лапы и, игнорируя урчание живота, просто пошла вперед, надеясь найти что-то более или менее съедобное или хотя бы безопасное и укромное местечко, где можно спрятать свой невезучий хвост до момента принятия судьбоносного решения, бесславно хныкая по ходу и тихо жалея себя.
Но пото-о-ом… суп с котом