племя, должность: Речное, старшая воительница пол, возраст: кошка, 54 луны

вера в Звёздное племя: верит модель внешности: @effie_in_wonderland

Осока-трава за невнимательность наказывает жёстко и без предупреждения, тонкие, но острые зубы вонзая глубоко под кожу тем, кто оказался слишком беспечен. На первый взгляд она обманчива: с виду — простые заросли, что обосновались у реки, тихие и ничем не примечательные. Пока не попробуешь раздвинуть лапой, нарушая её покой неосторожным движением. В ней нет умышленной злобы, а только некая природная закономерность: зазевался — получи, не просчитал — плати. Наказание за невнимательность, за ловлю ворон там, где отвлекаться нельзя. За то, что не думаешь наперёд и не готов. В следующий раз подумай, прежде чем соваться куда ни попадя.
Осока-кошка живёт по тем же законам. Она не жестока, но жёстка, и в её глазах высшая добродетель — указать сородичу на его ошибку. Не в честь извращённого удовольствия, а лишь помощи ради. Главным пороком для неё, соответственно, является леность: и в делах, и в мыслях. Благословлён тот кот, что чтит порядок и живёт завтрашним днём — и достаточно бдителен, чтобы до него дожить.
Она редко позволяет себе расслабиться — даже тогда, когда лагерь обволакивает стылая тишина, а ночь ложится мягко и без тревог. Спокойствие она воспринимает не как отдых, а как коварную паузу, в которой особенно легко упустить что-то важное. Когда другие закрывают глаза, она держит их широко открытыми.
В случайности Осока не верит. Беда не приходит «просто так» — она приходит не одна. Причины есть у всего, а если их не видно, значит, смотрели плохо. Или вовсе не хотели присматриваться.
Часто, слишком часто это делает её невыносимой.
Как сорняк, она вдруг вырастает там, где её не ждали. У неё всегда готово десять аргументов против, и самое раздражающее, что с ними сложно спорить. Они зубодробительно логичные, и порой складывается впечатление, что Осока способна заглядывать в будущее: настолько точно она описывает то, что может произойти. Но она не обладает никаким сверхъестественным даром, помимо на удивление ясной проницательности, отточенной до блеска привычки просчитывать всё наперёд. Осока знает, что было и что есть, а следовательно — любимое её слово — понять, что будет, очень просто. Неожиданностей она не терпит, потому как их запланировала не она. Мысленно она восседает на самой высокой ветви тянущейся к небу сосны, и оттуда она должна видеть всё-всё-всё. Ей слишком важно держать абсолютный контроль над ситуацией, и попытки свергнуть его Осока воспринимает болезненно.
Тех, кто идёт против ведущего в нужную сторону ветра в её лице, она не жалует. Осоке не свойственны горячие вспышки гнева или тягучие обиды, только ледяная злость — та самая, которую легко направить в полезное русло. Ею она кормится и укрепляется, ею живёт, ею же опутана с ног до головы и думает, что это на благо. Осока никогда не повысит голоса, но он зазвенит холодной сталью и разрежет напополам все брошенные ей слова. Иногда это страшнее, чем обжигающий взрыв ярости — остыть легко, расплавить лёд — сложнее.
К тому же, Осока знает, чем чреват тонкий лёд.

Ей шесть лун. В её ушах не стихли до сих пор слова предводителя: «…с сегодняшнего дня ты будешь зваться Остролапка!». Новый этап её жизни, новые возможности, захватывающие и восхищающие. Ей не терпится попробовать всё и сразу.
Не дожидаясь своего медлительного — по её меркам — наставника, Остролапка сбегает из лагеря. Ей слишком хочется своими глазами посмотреть на ту самую великую реку, которой обязано своим названием их племя.
Река покрыта льдом. С осторожным любопытством Остролапка ставит на него лапу, думая, что он треснет, как трескались в лагере заледеневшие лужицы, если на них наступить. Тогда-то она посмотрит на реку, до этого довольствуясь лишь жалкими ручейками, бегущими через лагерь после дождя. Однако под её тонкой лапкой он даже не трещит, и тогда, воодушевлённая, она ступает на лёд второй лапой. А где вторая, там и третья, и четвёртая. Шаг за шагом она оказывается всё дальше от берега, и ей кажется, что вон там вдалеке в мёрзлой воде скользнула вдруг рыбёшка. Надо посмотреть.
То, что происходит дальше, она помнит лишь смутно. Обрывками.
Взволнованный окрик отца — ломаный, дрожащий. Она никогда не слышала его таким. Его приближающаяся фигура. Хруст льда, отдающийся неприятной вибрацией во всём её тщедушном тельце. Уходящая из-под лап опора. Тьма и холод, холод, холод. Он забирается под тонкую шёрстку и впивается когтями, тянет на дно. Зубы на загривке. Свет. Воздух. Холод, холод, холод.
Оглушённая и ослеплённая, она не понимает, что делать, пока голос отца не пробивается наконец сквозь покрывшую её разум ледяную корку. Бежать. Тогда она послушно бежит прочь, еле волоча замёрзшие лапы и не думая. Слишком холодно, чтобы думать.
После того, как она приходит в себя в целительской палатке, её наконец настигает страшная весть. Отца не успели спасти. Мороз сковал его лапы, а течение утянуло за собой. Он никогда не отличался выносливостью.
У Остролапки в груди навечно застревает осколок льда, и ничему не под силу его растопить. Её окутывает холод, жгучий и пронизывающий. Ты виновата, — шепчет он, расползаясь по венам, как яд. Ты виновата, но я могу сделать так, чтобы такого не повторилось.
Конечно, она принимает его.

С тех пор в ней селится страх. Не тот, что тяжёлой слабостью ложится на душу, а тот, что становится для неё краеугольным камнем. Она берёт его, пока он ещё жжёт, обтёсывает, затачивает о собственные ошибки и строит из него что-то непробиваемое.
Когда приходит время получать новое имя, оно оказывается таким же острым и таким же неласковым. Подходящим.
Осколок в груди не тает, но становится шрамом. Уже не открытой раной, но вечным напоминанием, которое Осока несёт каждый день. И она позаботится о том, чтобы этого не случилось вновь — ни с ней, ни с остальными.