-> Тропа двуногих
Пискля то шла, то бежала, но упорно, и, как ей лично казалось, бесконечно долго. Время потеряло счет, и основополагающими остались только ощущения: усталость и тревога. Последней было намного больше.
В голове точно рой назойливых мошек бесконечно крутились вопросы: а как ее встретит племя? А что, если плохо? А что, если ее опять прогонят? А что, если она заблудится? А что, если она вообще не дойдет?
Последняя мысль была встречена палкой — так неудачно появившейся под лапами, что кошка чуть не совершила второе за сегодня преждевременное рандеву с землей. Но каким-то чудом лапы ее удержали. Чудо, впрочем, вышло кривоватым и сопровождалось выразительным кульбитом, достойным отдельного зрительского зала.
Обиженно зашипев на откуда ни возьмись появившуюся палку, Пискля потрясла лапой и несколько раз провела языком по ушибленным пальчикам — в целях медицинской профилактики и для восстановления попранного достоинства.
Ну вот, уже неплохо. Короткая передышка помогла собрать мысли в кучу. И правда — как Пискля может кому-то не нравиться? А если таковые и найдутся, то очень скоро они передумают. А если нет — то нечего с них брать, пустоголовым и так жить непросто.
Снова бросившись вдогонку, она на всякий случай пробежала мимо нескольких деревьев, надеясь, что таким образом наверстала воителей. Вроде бы там мелькнул серый хвост Тростника? Куда же ему деться.
От болезненных ощущений в теле Пискля спасалась, представляя, как будет выглядеть ее новое племя (которое обязательно ее примет и полюбит, тут даже обсуждать нечего). Правда, некоторые детали никак не укладывались в голове: почему дикие коты голодают, если еду всегда можно попросить у двуногих, живущих недалеко? Требование проливания крови Пискля тоже решила игнорировать как дурацкое, так и не найдя ответа, кто, зачем и откуда эту самую кровь потребует проливать. Наверное, просто фигура речи. Дикие любят красиво выражаться, это даже Тростник подтвердил.
Так же мысли ее занимал Затмение Звезд. Предводитель… Звучит гордо и очень величественно. Если черная кошка была такой большой и сильной, то каким же был Затмение Звезд? Неужели он настолько велик, что буквально затмевает собой звезды? Пискля с трепетом в сердце задрала голову, стараясь рассмотреть макушку предводителя над кронами деревьев, но ничего не обнаружила, только безучастное серое небо. Кошка так и не поняла, разочаровал ее этот факт или успокоил.
Вздохнув, она опустила глаза — и сердце ее екнуло. Серый кончик хвоста Тростника, за который она постоянно цеплялась взглядом, исчез. Растворился среди стволов, оставляя после себя душащее ничто.
Деревья. Деревья. Снова деревья. И ни одного кота.
Пискля замерла как вкопанная, чувствуя, как лапы врастают в землю, а паника медленно, точно вода в миске, наполняет ее до кончиков огромных ушей. Воздух резко стал тяжелым, вязким и очень холодным, застревая в горле, и как бы она ни хватала его пастью, он никак не хотел проходить в легкие. Голова закружилась, а кровь, которую она так и не успела пролить за племя, застучала в ушах с чудовищной громкостью.
Впереди показалась небольшая полянка, и Пискля рванула туда на заплетающихся, тяжелеющих лапах. Но ее встретило такое же безмолвное и душащее одиночество: только ветер гулял в высоких кронах, будто бы шепотом передразнивая растерянную серую кошку.
Выбежав на центр полянки, она завертелась, пытаясь уцепиться хотя бы за признак, отдаленно напоминающий ее новых знакомых, хотя бы за какой-то знак… Но тут вместе с ветром в нос ударили новые запахи. Коты! Другие коты, целая куча котов, смешавшихся в один неразборчивый ком, от которого вся немногочисленная шерсть Пискли встала дыбом.
А что, если это враги? А что, если это злые коты? А что, если это коварная ловушка и из кустов сейчас выйдет огромный Затмение Звезд и придавит ее одной лапой? Да чего уж там — как показывала практика, для этого даже огромным быть не надо, черная кошка справилась бы запросто.
Что же делать? Что бы сделала большая черная кошка? А что бы сделал Тростник?
Пискля попыталась обрести крохи самообладания, втянула носом воздух со всей силы и снова оглядела полянку. Что там говорила правая-лапа-предводителя? Кажется, что-то про двуногих и провал.
"Если отстанешь и потеряешься, то провалишься, и я отведу тебя к двуногим."
О нет. Нет-нет-нет! Этого решительно нельзя было допустить. И тут же в голову пришла спасительная мысль: надо позвать кого-то. Они же не могли уйти далеко, они просто обязаны услышать!
Правда, кого именно звать? Черную кошку? Пискля представила, как она выпихивает ее снова к гнезду двуногих и по спине пробежал холодок. А вдруг черная подумает, что ее отвлекают по пустякам? Вдруг она рассердится, что Пискля посмела орать на весь лес и привлекать внимание всяких там врагов? Вдруг она вообще не любит, когда ее зовут по имени, потому что имена надо заслужить или что там у диких принято? Да и вообще, по какому имени, "большая-и-черная, прости и помилуй"? Нет, этот путь был обречен на провал.
А Тростник… Тростник был милый. Тростник смотрел печальными глазами и говорил про мягкость и уступчивость. Тростник явно относился к тем, кого можно звать, если что-то случилось. К тем, кто не придавит лапой за неуставной писк, или хотя бы выслушает, прежде чем придавить. К тому же Пискля знала только его имя.
И ей стало решительно безразлично, что кроме Тростника ее может услышать кто-то еще, и кто там и что бы делал — все примеры и образцы были сильные и страшные. А она была собой. И единственное, что она умела делать достаточно хорошо — это орать. Истошно и совершенно немилосердно.
Набрав в грудь побольше воздуха — столько, сколько помещалось в ее тщедушное тельце, — кошка разошлась истошным мявом, от которого, кажется, вздрогнули даже равнодушные деревья:
— Тростник! Тростни-и-и-к! Тростни-и-и-и-ик!