[indent]- Я уйду. И позабочусь о Шелестуне. Если бы была жива Жучишка, я бы и о ней позаботилась, чтобы она не окоченела от твоей холодной и суровой любви, которая причиняет одни страдания.

[indent]Жёлудь понял, что похоронил последнюю связь с Овсяницей своими словами. Он даже не вдумался в посыл её речи, привыкший делать больно и уже не отдающий себе в этом отчёта.
[indent]Однако, оттолкнув в очередной раз, который вдруг показался даже ему самому критическим, он понял: это его личный предел. Вмиг снова стало холодно и пусто, и он не представлял, что однажды это ощущение сможет теперь миновать. Остаться наедине с очередным доказательством его личностного дна вдруг оказалось совершенно невыносимо.

[indent]Хотелось остановить, окликнуть и спросить, признавая свою низость и даже позор. Они, наверное, все осуждают его за то, что он ушёл? Можно ли это как‑то исправить, или он так и останется для всех холодным изваянием? И лучше покориться тенистой дороге, которую сам для себя проторил?

[indent]Возвращаться в лагерь было невозможно. И спрашивать было уже некого; момент простой близости, казалось, навсегда был им упущен.
[indent]Лёд стремительно обрастал вокруг сердца, окончательно разошёлся по всей груди и недвижному телу - ему больше ничего не оставалось.
[indent]Жёлудь вновь прикрыл глаза, спасаясь от реальности; он опустился на землю и ещё долгое время тщетно пытался забыться сном.

[indent]Воителю было страшно подумать о том, с чем пришлось столкнуться погибшей дочери. С тем, чего сам он ужасно страшился, даже сейчас, в момент полного обледенения души, не готовый представить себя в небытии.

[indent]> скип в реальное время

—> лагерь

Он и сам не знает, зачем пришел сюда, на место смерти Жуковки. Проститься? Да нет, он сделал это давным-давно в лагере, и тогда, когда отдавал игрушку, сделанную из подстилки соплеменницы, котятам. Лапы сами привели Терпкого в это место, словно он пожелал своими глазами увидеть, как мог здесь кто-то умереть. Мальчишка за свои почти двенадцать лун, почему-то привык считать территории племени безопасным местом. Нет, он, конечно, знает о двуногих, о собаках, о шумных чудовищах, бегающих по вонючим гремящим тропам. Но это все внешние опасности, видимые. Их можно избежать при некоторой удачливости. Их можно даже никогда не встретить. Склон же таил в себе некую сокрытую опасность, незаметную глазу. И это не могло не тревожить. Это разжигало любопытство.

Терпкий держится осторожно, не сходит с тропы, укрытой запахом соплеменников. Он не понимает, чего ожидать – точно склон в любой момент может разверзнуть огромную пасть и поглотить его. Конечно, такого не случится. Скорее всего Жуковка просто оступилась.
К краю идти совсем не хочется. Терпкий боится смерти – чужую он готов, стиснув зубы, пережить, но собственная кончина вызывает в нем безотчетный ужас. Вряд ли он найдет слова, чтобы описать эти чувства.

Стоя и глядя вдаль, мальчишка размышляет о чем-то своем, ни в одну мысль не погружаясь глубоко. Ему нравится неожиданно обнявшее его чувство одиночества, хотя часть его предпочла бы оказаться сейчас на охоте, со всеми остальными. Но его не позвали – остается надеяться, что откладывать его посвящение в воители предводитель не станет из-за этого недоразумения. Считает ли Терпкий себя хуже остальных оруженосцев? Ну, порой да. Ему кажется, что все вокруг знают больше, чем знает он, однако его навыки не так уж плохи, если подумать.

оруженосцем сюда ходить опасно

Мальчишка хмурится и через плечо мельком оборачивается, чтобы узнать Львинозевку. Отворачивается, поджав губы, но заставляет себя ответить с прохладной вежливостью, чтобы не показывать, как недоволен он внезапным вторжением в его личное пространство.
— Я знаю. Я не подхожу к краю.
Потом запоздало вспоминает, что Львинозевка недавно потеряла близкое существо и последнее время ходит подавленная и грустная, а потому не следует быть с ней грубым. Садясь, Терпкий слегка сдвигается, точно ненавязчиво приглашает соплеменницу сесть рядом:
— Тут очень спокойно, — щурит светлые глаза, — это даже немного  странно.

почему же все так произошло
Терпкий скользит взглядом по старшей, а потом упирается им в небосклон, который тут кажется ближе, чем когда находишься на пустошах. Неужели Львинозевка тоже думает о Жуковке? Или о матери? От чего вообще умерла Белошейка?
Спрашивать он не станет. Отчасти потому что уверен, что этот вопрос будет выглядить крайне бестактно. Да и не так сильно его это интересует. Не в плохом и абсолютно эгоистичном смысле - просто он все равно не сможет ничем помочь. А если не можешь утешить, для чего вообще затевать разговор? Утешать Терпкий никого не умееет, даже самого себя.

Соплеменница садится неподалеку, и Терпкий удовлетворенно выдыхает. Так ему нравится - и не вместе, но и не врозь.  Можно продолжить молчать вместе или обсуждать что-то нейтральное, не ощущая при этом обжигающей эмоциональной близости, от которой пятнистого чаще всего передергивает. Возможно, не будь в его жизни Мимозы, к которой всегда можно было сбежать в детстве, если становилось совсем туго рядом с родителями, Терпкий бы и вовсе в камень превратился - не умеющий желать любви и давать ее. Но тетка его спасла в этом плане, и вот теперь, когда он стал почти взрослым, он может все таки побыть с кем-то рядом, пусть и на расстоянии вытянутой руки.
С Малиновкой ему нравится быть на расстоянии выстрела - но о персиковой соплеменнице думать сейчас практически неуместно.

- Это точно, - соглашается, неожиданно для самого себя, - я тоже думаю, что ни лисьего хвоста мы изменить не можем. Поэтому и гадать "отчего же случилось именно так, а не иначе", нет смысла, - чуть щурится, разглядывая пархающую бабочку. Одну из последних в этом году, должно быть.
Терпкого охватывает желание поймать насекомое и прижать лапами к сухой земле, но он сдерживает порыв и продолжает сидеть не шевелясь, только кончик хвоста подрагивает.
Гадать о причинах несправедливости жизни он тоже перестал в детстве. Если бы он задавал слишком часто вопрос "за что" или "почему", он бы с ума сошел. Проще было принимать происходящее, как данность, повлиять на которую никто не может. Был ли он виноват в том, что мать сводила его с ума придирками? Ну, быть может, отчасти. Самую малость. Безусловно, в глубине души Терпкий до сих пор уверен, что виной разлада родителей стали именно дети, но он привык жить с этим фактом, считая его точно таким же неизбежным и неизменным, как и взбалмошный характер матери или тяжелую лапу отца. Когда думаешь, что ничего не меняешь и не решаешь, дышать попроще.

- Все ушли на охоту, - кивает неопределенно, куда-то в сторону пустошей, - тебя тоже не взяли?  Тебе от этого обидно? - в бледных глазах искоркой мелькает легкое любопытство - неосознанное желание посмотреть на чужую обнаженную душу, если только Львинозевка захочет делиться личным.

-> Заброшенный сад Двуногих

Это был поистине долгий и сложный путь. Лапы вынесли кота, потрясенного, потерянного и вместе с тем болезненно-воодушевлённого, на белоснежно-пологий холм, обрывающийся широким Лунным Ручьём. Он не знал, что привело в это место, и не был до конца уверен, что дошёл сюда сам. Ему казалось, будто на протяжении всего пути его кто-то незримо поддерживает, и россыпь голосов, которых никак не могло возникнуть в реальности, заполнили его уши. По малейшему шёпоту, вздоху, смешку он определял носителя, будь то тёплый бас Травогрива или мелодичное мурлыканье Таволги, или голоса сестёр: медово-мягкий Снежной, робкий и тихий Пылевой Дымки, хрипловатый Змеебоки и твёрдый, звонкий Свистоушки. Пискливый мяв Крольчишки, игривый шёпот Соколицы. Если закрыть глаза, можно было представить, что вся семья находится прямо здесь, по бокам и за спинами.

Он остановился и позволил себе немного посидеть сомкнутыми веками, лишь бы продлилась иллюзия. И они больше не звали его другими именами из прошлого. Они были здесь и сейчас, и говорили они: "Зайцезвёзд".

- Я - Зайцезвёзд.

Острое прозрение, как вспышка звёзд, пронзило сознание, и он упал.

- Это последний раз, когда меня сшибают с лап, понятно? - пробормотал он, купаясь в лучах трезвомыслия. Как давно его разум находился в этом туманном плену, и как долго он не чувствовал себя собой. И сейчас не знал, как долго продлится состояние кристальной ясности. И поэтому решил воспользоваться, скорее всего, последней возможностью исповедоваться своему единственному слушателю - Звёздному Племени. И, в какой-то степени, самому себе.

- Значит, это так прочищают мозги по-звёздному? Спасибо, признателен, - прокряхтел Зайцезвёзд, поднимаясь на четыре лапы. Тело болело просто ужасно, пройдя бесчисленное количество лисьих хвостов по снегу, лапы ныли от холода, грудь сдавливало, но предводитель племени Ветра давно не чувствовал себя настолько живым. Он блаженно улыбнулся, подставив морду звёздному свету, позволяя играть ему искрами на своих посеребрённых старостью усах. - Сезон Голых Деревьев всегда так пах? - он принюхался и покачал головой. - Нет, все они пахли по-разному, теперь я помню. Я помню всё, чему вы меня научили. И теперь я вижу это особенно ясно. Давно я так глубоко не погружался в себя. Иногда было даже страшно! - пожаловался он звёздам и переступил с лапы на лапу. - Но иногда действительно стоит остановиться и отпустить.

С этими словами он посмотрел вниз, где белизна смешивалась с тёмной синевой незастывшего пока бурного ручья. Несмотря на количество снега, по-настоящему сильных морозов не было, и Лунный Ручей, подвижный и широкий, как всегда, не спешил пока замерзать.

- Я всегда мечтал стать предводителем, с самого детства, и отчего-то всегда был уверен, что непременно стану им. Я не допускал за собой даже мысли о неудаче: даже когда меня дразнили в детской из-за ушей, даже когда Медоцвет презрительно фыркнул, едва меня объявили его оруженосцем, даже, когда, как мне показалось, он поставил на мне крест. Всегда было что-то, что держало меня на плаву. И я действительно стал, потому что Лучезвёзд был достаточно мудр, чтобы дать мне шанс. И я был предводителем достаточно долго, чтобы честно сказать - я устал.

Звёзды были по обыкновению тихи, но Зайцезвёзд слышал в ушах какой-то лёгкий шум, похожий на звон. Ему нравилось думать, что звёзды отвечают ему.

- Девять жизней - слишком много, если у тебя есть ловкость избегать войны и следить за своим здоровьем. Я стольких выучил, стольким помог, стольких помирил... И стольких обидел, стольких недооценивал, скольких избегал, - он уронил голову. - Нельзя быть хронически хорошим и причинять добро. Но я пытался.

Перед его глазами раскидывалась низина, где-то за мостом протяжённая Грозовым племенем. Предводитель повернул голову и понял, что находится на самой, пожалуй, высокой точке территорий племени Ветра, охватывая местность не столько глазами, сколько ушами и носом. "Теперь ясно, отчего воздух тут так вкусен и чист. Если бы им можно было питаться, я бы рискнул отказаться от кроликов," - он улыбнулся сам себе.

- Проблема в том, что я никогда не умел вовремя остановиться. Выходит, моя гордость - в прямом и переносном смысле как чистокровного ветряка - меня и подвела, - это открытие ретроспективно даже заставило усмехнуться. Не обретение новой информации, нет, скорее, возможность взглянуть на себя в кои-то веки цельно и понятно. - Жаль, мне не предоставится возможность всем и каждому это объяснить. Но, думаю, у Волчеягодника скоро найдётся нужда заглянуть ко мне?

Ему показалось, или несколько звёзд одновременно мигнули?

- В целом я так и думал.

Он шагнул вперёд, оказываясь так близко к краю, как только было возможно. Устойчивостью позиция похвастаться не могла, но Зайцезвёзд стоял на удивление твёрдо.

- Я, Зайцезвёзд, предводитель племени Ветра, друг Соколицы и отец Сапсана и Крольчишки, брат Свистоушки, Змеебоки, Снежной и Пылевой Дымки, сын Таволги и Травогрива, потомок Ветряной Звезды, прошу Звёздное племя забрать последнюю жизнь, данную мне предками во благо и служение родному племени, - он закрыл глаза и прижал уши, выражая полнейшую покорность своей судьбе, но тело подвело и задрожало.

Взрыв боли в районе спины и шеи заставил его изогнуться всем телом и издать мучительный крик. По бокам ударили жёсткие перья, и он почувствовал, как лапы отрываются от земли. Бесшумный небесный хищник вонзил когти глубже в позвоночник, заставив Зайцезвёзда обессиленно захрипеть - передние лапы тут же отказали, и он перестал их чувствовать. Поднять старого, измождённого, тощего старика для мощной птицы не было особенно трудной задачей. Сознание от шока обмякло, но вдруг последняя искра жизни, воинственная, бьющаяся, заставило тело неистово взбрыкнуть изо всех оставшихся сил. Этого, как ни странно, было достаточно - птица вдруг резко ухнула вниз, видимо, переоценив свои силы при охоте на столь, казалось бы, лёгкую дичь, и этого хватило, чтобы одна из лап, удерживающая спину, разжалась. Прорвав кровавые полосы на шее, соскользнула и вторая.

Падения кубарем вниз к берегу ручья тело уже не почувствовало - сердце остановилось в полёте.

-> Звёздное племя

Но ощущение резкого рывка ввысь каким-то образом ощутимо было, будто его вынули из тела и протащили сквозь колючие звёзды, будто стёсывающие старую шкуру, что оставляли многочисленные раны, которые тотчас затягивались. Зайцезвёзд бы кричал, если бы у него был рот.

И... Покой?

- Добро пожаловать, Зайцезвёзд.

Покой. Необычайная лёгкость. Сила. Он вскочил на четыре лапы, пылая ослепительным светом, как бурый пожар. Охватившее его вдруг счастье ощущалось, как рассвет после бесконечной ночи.

- Дыши осторожно, воздух тут с непривычки... Дурит голову, - продолжил голос, который Зайцезвёзд не забывал ни дня из своей жизни. Соколица стояла перед ним, прекрасная, как в день, когда они осознали свои чувства друг к другу. Её восхитительный бурый полосатый мех, богатый оттенками, мягко сиял под лучами солнца, а зелёные глаза в яркости не уступали мягчайшей траве, которую ощущали его лапы. Не теряя ни секунды, он кинулся к любимой и опрокинул её, щедро вылизывая щеки подруги со следами радостных слёз. - Тише, задушишь!

- Только не здесь, - усмехнулся Зайцезвёзд сопливо, освобождая подругу. - До сих пор не могу поверить. Я такой... Сильный!

- И красивый к тому же, - закивала Соколица, хихикнув и мурлыкнув одновременно. - Идём, красавчик-предводитель, тут целая толпа ожидает, чтобы поприветствовать тебя, - она поднялась и поманила его в сторону высокой травы. Зайцезвёзд, шагнувший было следом, нерешительно вдруг остановился.

- Что такое, любовь моя?

- Как скоро я смогу видеть тех, кто внизу? - он посмотрел под лапы, будто расчитывал узреть видения прямо среди зелени. Соколица усмехнулась.

- Твоя старая привычка всем руководить и за всеми следить это то, от чего тебе придётся отказаться здесь, папочка. Если ты не забыл, у тебя есть дочь, которая будет котёнком вечно, - кошка закатила глаза, и Зайцезвёзд увидел в её выражении морды усталость. Совсем чуть-чуть. - И это не говоря о прочих родственниках, а ещё друзьях, бывших наставниках, учениках, и о Ежовнице, конечно! Она заслуживает отдельного упоминания, - подруга вновь хихкнула, теперь в её мимике считывался... Страх? Совсем чуть-чуть.

Мысль о том, что он сможет вновь провести время не только с семьёй, но и старыми друзьями, заставила Зайцезвёзда встряхнуться.

- Я переживаю за племя. Переживаю за Луку. И надеюсь проведать другие племена, убедиться, что моё племя узнает... Первым, - он поёжился. Соколица вновь приблизилась к нему и опустила голову на его шею, крепкую, молодую и золотисто-бурую, без единого шрама.

- Со временем Лунное Озеро позволит тебе наблюдать, - мягко прошептала она. - Но не раньше, как позволю я, - она вдруг повысила голос и ловко шлёпнула его по уху. К счастью, реакция быстрейшего позволила Зайцезвёзду шустро отскочить, и Соколице удалось задеть только кончик уха.

- Дорогая, уши - это святое, ты не забыла? - пытливо (и с ноткой осуждения) уставился на неё кот, вызвав у Соколицы новый смешок. О Звёзды, как он скучал по этому звуку!

Конец земного существования