Кротовница слушала её, чётко слышала, но никак не верила своим ушам. Только смотрела на Куропатку широко раскрытыми глазами, и каждый мускул на пёстрой морде был напряжён, удерживая сложную гримасу: удивление, раздражение, шок и натянутую поверх всего этого попытку выглядеть спокойно.
— Мы не успели стать «своими» до того, как нам напомнили, что мы — бывшие одиночки.
Своими? Какими своими? Да хоть пройдёт сто лун, каждый бродяга останется по своей натуре одиночкой. Это текло в его крови, это было впитано с молоком матери. Лесной ветер не ласкал его шерсть как родной, легенды о давних временах и лучших воителях не наполняли всё его детство. Любой одиночка, пристроившийся в племени, вросший в него якобы глубокими корнями — всего лишь актёришко, играющий в чужую жизнь, понимания которой будет лишён до самого конца. И дети его, если будут, вырастут такими же недо-лесными.
— Ты правда не понимаешь? — раздражённо фыркнула Кротовница, пока кончик её хвоста дёргался туда-сюда в неприятии слов Куропатки.
Одиночка говорила так спокойно, рассудительно и ровно, что изгнанница в жизни не поверила бы, что та глупа. Белоснежная рассказывала о своих лишениях как о прошлом настолько далёком, что то словно не стоило и единой эмоции - ни гнева, ни обиды. Семья, цели - словно племя не лишило её чего-то важного. Может, она просто издевается над ней? Брови Кротовницы свелись вместе в напряженном непонимании, словно она боялась упустить хоть что-то из слов одиночки.
— Клык Звёзд изгнал нас не потому, что посчитал лишними или бесполезными, но потому, что никогда не считал нас равными себе.
— Потому что вы и не были, — резко отрезала Кротовница, произнеся это резко, быстро и почти спокойно. Это было фактом для неё, и настолько очевидным, что грозовая не могла понять, почему это не было столь же очевидным для её умудренной лунами спасительницы.
— Племя — это не просто место, где можно жить и придумывать себе цели. Это кровь, законы, традиции. Это коты, которые держат лес, когда приходит холод и выедает дичь. Когда приходят лисы. Псы, бродяги, Двуногие, — перечислять можно было бы бесконечно, и на каждое слово Кротовница коротко кивала головой. — Ты правда думаешь, что любой бродяга может просто прийти, пожить среди нас пару лун и стать таким же? Что происхождение — какая-то мелкая прихоть?
Если в племя набежит куча одиночек — останется ли племя собой спустя несколько поколений? Что останется от него?
Слова Куропатки о голоде ударили Кротовницу между ребер внезапнее любого удара, который она могла бы ожидать.
Перед глазами всплывали безымянные, тонкие и дрожащие тельца котят, прижатые к впалому животу, запах сухого молока, которого становилось всё меньше, угрюмая, почти лишенная яркого света Детская. Трёхцветная резко втянула воздух.
— Избавившись от нескольких ртов? — повторила она тихо, опустив глаза на собственные лапы, позволяя себе поблуждать в отдалённых воспоминаниях еще несколько мгновений.
— Конечно я считаю, что сомнения это слабость. Сомнения себе позволяют только те, от кого не зависит чужая жизнь. Когда ты решаешь, кому останется последняя костлявая мышь — сомнения тебе не помогают. Поэтому да. Проще. Проще убрать парочку лишних ртов. Потому что когда дичи на всех не хватает — кто-то будет голодать. И знаешь что? Я предпочла бы, чтобы это были не мои кот... — затуманенная злостью, Кротовница резко оборвалась на вдохе. Нависшая над Куропаткой мгновение назад, кошка ссутулилась и мрачно нахмурилась. Последние слова, так и не вырвавшиеся из неё до конца, трёхцветная запихала себе поглубже в глотку.
— Мы разные с тобой, — глухо заключила кошка. Плечи её осунулись, пускай внутри огнём продолжало плясать непринятие.
Шум ручья стал громче.
Куропатка спросила, почему всё это было для неё важно, даже спустя прошедшие луны.
Кротовница смотрела на одиночку долго, всё еще не понимая, почему кошка говорила обо всём этом так. Будто для неё всё это было просто жизнью.
Почему? Потому что все остальные, видимо, забыли.
— Чтобы знать, что всё было не зря, — моральные силы покинули её, словно начали испаряться из тела. Кротовнице резко стало плохо, липко и неприятно, и она аккуратно села, вытянув раненную лапу. На одиночку поднимать глаза ей не хотелось.
Она прикусила кончик языка, чувствуя, как остатки уважения к себе глухо клокочут внутри, пытаясь выразить свой бессмысленный протест. А что ему, этому племени, до неё?
— Голод был не зря. Умирали - не зря. И изгоняли - не зря.
Набравшись сил глубоким вдохом, Кротовница с усилием расправила плечи и подняла глаза.
— Всё было правильно. Поэтому я и помню.
