— Сам ты больной — на голову! Со мной всё нормально, ясно? А тебя никто не просил лезть! И вообще, не говори со мной, пока не умоешься, вонючка.

Вмешательства Гусёнка Мошка, кажется, не оценил. Так тот и остался лежать в гнезде, хлопая голубыми котячьими глазёнками. Что Мошке не понравилось? Для его крошечного, простого детского мозга всё было очень легко: за тебя заступаются — ты радуешься, тебя ругают — ты пищишь в ответ что есть мочи. Но чтоб его ругали за то, что он заступился... Это Гусёнку надо было как следует обдумать. Он в недоумении моргнул ещё раз. Кажется, Мошка врёт. Во-первых, голова у Ежонка очень даже здоровая на вид — ну то есть как обычно. А во-вторых — да разве ж он воняет? Гусёнок принюхался, зарываясь мордочкой в собственный мех на грудке. Пах он ну разве что маминым молоком. Разве ж это вонь? Это самый лучший запах! То есть, самый лучший — это у совсем свежего молока, ещё выпитого, потому что его можно выпить. Но и это очень ничего! Гусёнок распушился и удовлетворённо фыркнул тому, что не поддался на слова братца. Он ведь тоже может назвать Мошку вонючкой без причины, но не делает этого!

Мог бы назвать вонючкой и Ежонка, и спящего Травинку, и начавшего нудить Песенку, и тихую Шепоток. Такая внезапная перспектива вскружила ему голову, и Гусёнок в восторге раскрыл рот.

— Гусёнок...... Я — больной?....... — спросил Ежонок, и ответ вырвался сам собой.

— Нет. — важно, выпятив грудь, прямо-таки со знанием дела произнёс Гусёнок. — Нет, ты вонючка!

Его глаза округлились от чего-то среднего между ужасом и весельем. Он сказал это! Не только Мошке можно обзываться!

— И Мошка вонючка! И Травинка вонючка! И Песенка, и Шепоток вонючки! Все вонючки! — радостно закричал котёнок, вскакивая и прыгая по своему гнезду, как бешеный. Это слово так звонко сыпалось из его пасти, так ритмично и ярко, словно лучшая птичья песенка. — Вонючки, вонючки, вонючки! Ой!

В приступе бурной детской радости котёнок не заметил, что мама начала о чём-то говорить, и уж тем более не заметил, как она близко. Когда Искристая нежно, но неумолимо сгребла его в охапку, было уже поздно что-то предпринимать. И шершавый материнский язык заткнул нескончаемый поток слов, превратив его в безобидный возмущённый писк малыша, которому очень не хотелось быть мытым.

Мамина забота нравилась Гусёнку. Ему нравилось чувствовать себя любимым. Ещё ему не нравилось умываться самому, тратить на это время, показывать братьям и сестре, какой он неумелый и неловкий в этом непростом деле. Почему он тогда возмущался? Да просто так. Охота ему попищать побольше и построить из себя уже совсем взрослого котёнка, который в помощи с умыванием не нуждается. Вылизанный Гусёнок комично нахмурился, готовясь делать вид, что обиделся на маму. У него даже получалось... три секунды, пока Искристая не заговорила про какую-то игру.

— Сюда? А я уже здесь! — встрепенулся Гусёнок, радостно поднимая тонкий хвостик. Они будут играть!