начало игры

Рыжее на белом снегу — как неуместно. Волдырь перемещался медленно, дрожа от предвкушения. Он прямо-таки полз на брюхе. Его будущая жертва — крохотная птичка, названия которой кот не знал и не имел такого желания, с добычей не знакомятся, прежде чем вонзить зубы — ковырялась в пожухлом кусте, с которого сползла снежная шапка. Птичка была для кота ярким пятном на фоне снега — и он для неё тоже.

Бросок. Добыча выпорхнула прямо из его когтей и, будто бы насмехаясь, уронила сверху крохотную замёрзшую ягодку прямо на морду горе-охотнику. Волдырь приземлился, уйдя почти по колено в снег, и клокочуще зарычал.

Здесь ему можно было рычать, в конце концов. Хоть рычать, хоть совсем уж бесноваться, вырывая когтями пучки травы из-под снега и в гневе брызжа слюной. Он один здесь. Куда ни обрати взгляд — одни холмы, мрачные, отбеленные снегом, торжественно молчаливые. Волдырь выпрямился, возвращая себе гордую осанку и самообладание. Всего лишь ещё одна неудачная охота, и что с того? На этот раз хотя бы она неудачная из-за того, что ему самому не хватило сноровки, а не потому, что пришёл какой-нибудь жирдяй Булыжник, или какие там имена бывают у неотёсанных бродяг, и отобрал его еду. Волдырь фыркнул и принюхался к ветру. Если кошачьи запахи и намотались на его усы, то разве что совсем уж старые, чудом устоявшие под стирающим всё без следа зимним ветром. Неужели он наконец нашёл место, где хоть немного сможет прожить без необходимости играть перед кем-то в приличного котика?

Волдырь с наглой ухмылкой развернулся хвостом к всё тому же злополучному кусту и без стеснения его пометил. Нет конечно, это не значило, что теперь это его холмы. Если вдруг кто-то придёт за них драться, рыжий не начнёт хорохориться и доказывать, что он сюда первый пришёл. Ему просто вдруг захотелось помечтать о том, что даже что-то столь огромное и величественное, как эти холмы, может принадлежать кому-то столь мелкому и незначительному как он.

Удовольствие от того, что он присвоил холмы, чуть-чуть омрачалось тем фактом, что ни одной птички на этих холмах он не присвоил, а от голода начинало сводить живот. Волдырь с меланхоличным прищуром уставился куда-то за горизонт, словно погружаясь в думы.

На деле он высматривал ещё птиц.

Судьба оказалась к Волдырю не столь благосклонна, как он рассчитывал, и выплюнула из сугроба неподалёку какого-то облезлого уродца с половинкой хвоста, воинственного на вид и явно молодого. Рыжий склонил голову в его сторону, рассматривая, но не спеша двигаться навстречу. Идёт к нему, шумно идёт, не скрываясь. Зачем? Неужто и вправду сейчас скажет, что этот куст нельзя было метить? В лёгком раздражении Волдырь хлопал себя хвостом по бёдрам.

О, ещё и когти выпустил. Волдырь тихо хмыкнул и лишь выше поднял голову, не спеша повторять воинственный жест.

Эй! Тупица! — напряжение скользнуло в янтарном взгляде. Этот грубиян не старше него, но больше, и настроен решительно. — Ты один из тех слабаков, что сторожат добычу внизу, меж деревьев, да? Начинай болтать, ну же. Кто ты такой, раз оставляешь свою вонь повсюду, и сколько вас здесь прячется?

Ой, мимо. Ну как же мимо. Напряжение растворилось без следа, потому что теперь Волдырю было смешно. Спутать его с племенными... Кот сказал бы, что ему это льстит, но всё-таки он не видел ничего особенно привлекательного в том, чтобы целой кучей слушаться одного оболтуса. Та же банда, только живущая в одном месте.

— Даже и не знаю, что тебе сказать, малыш. — рассмеялся Волдырь, подёргивая рыжим хвостом. — Один из слабаков — да, пожалуй, но не из тех. Я свой собственный слабак, мне просто так понравился этот куст, ну просто неописуемо.

Редко, ох как редко Волдырь не воспринимал всерьёз кого-то с выпущенными когтями, но этот... Подходит к нему значит какой-то юнец и начинает предъявлять ему претензии по поводу того, что он писает на кусты. Это ж надо!

— Тогда зачем ты его описал, придурок?!

Ну всё, это было финальной каплей. Волдырь, ничего не стесняясь и не страшась зимнего ветра, во всё горло захохотал. Эта игра слов веселила его безмерно, он и подумать не мог, чтоб бояться приставшего к нему кота.

Справедливости ради, когда Сорняк только-только начал приближаться к нему, ещё и выпустил когти, это и впрямь нагнало жути на впечатлительного Волдыря. При том что подраться один на один никогда не было для него проблемой, просто это внезапное появление, и эта уверенность, и агрессия — словом, сначала всё внушало, что легко рыжему не отделаться. Теперь же он не мог воспринимать всерьёз ни собеседника, ни ситуацию.

А серый тем временем подходил всё ближе и ближе, пёр на него с непоколебимостью глыбы льда.

— Ты мне зубы-то не заговаривай. Допустим, ты просто любитель нюхать свои же отходы, но ты явно что-то знаешь. Что там с котами в лесу? Сколько их? Отвечай!

Кот явно недавно поел. Из злобно оскаленной пасти несло свежей птичьей кровью, и от этого Волдырь чувствовал досаду. Почему вот это смехотворное создание оказалась более удачливым охотником, чем он?

Волдырь не дал фрустрации своими охотничьими навыками взять над ним верх. Вместо того чтоб думать над этим, он картинно поморщился, недовольно дёрнул усами, а затем поднял лапу и, не выпуская когтей, шлёпнул по носу полосатого наглеца.

— Отошёл бы ты на шажок. Изо рта у тебя пахнет... Неприятно.

Если это сработает, как моментальное приглашение к бою... То так тому и быть. Про котов в лесу Волдырь ничего не знал, и драка будет более увлекательным ответом, чем "я не знаю".

Ого, как помчался. За живое задело? Какие-то личные комплексы насчёт запаха изо рта?

Волдырь не ожидал мощи, с которой в него врезался разъярённый молодой кот. Он запоздало выпустил когти, стремясь удержаться на ногах, но лишь вскопал снег, когда Сорняк повалил его. От удара о землю из лёгких выбило воздух, снег забрызгал его, оседая влажными комьями на усах, Сорняк прижал обеими лапами — и даже так Волдырь продолжал истерично похихикивать, извиваясь под его весом. Такая бурная реакция, и на что? На слова о том, что у него из пасти воняет? Этот юнец ну просто что-то с чем-то.

— Бывает, и жру, ха-ха... Когда больше ничего, хи-хи, не нахожу...— выдавил наконец Волдырь, подрагивая от смеха усами — а затем без всякого предупреждения выпустил когти и попытался достать ими Сорняка, всё ещё скорее из приличия, чем пытаясь ранить. От небрежной атаки тот без проблем ушёл — и тут его лапы оказались на горле Волдыря. Отрезвляюще. Янтарные глаза округлились в то ли осознании, то ли страхе, рыжий напрягся всем телом, заёрзал, пытаясь найти точку опоры и сбросить с себя явно серьёзно настроенного противника. Тщетно.

— Или тебе завидно просто, морда рыжая? Что я сытый и сильный, а ты — слабак, которому уже не до шуток?

В точку. Паника Волдыря усилилась, когда когти вошли в кожу, а весь вес Сорняка начал давить на его горло. В голове застучала собственная кровь, кот беспомощно затрепыхал лапами, не целясь, пытаясь достать хоть до чего-то. Его убивают?

— Но ты не бойся, я тебя накормлю! Я добрый, по мне не видно?! Не стесняйся, давай, Я УГОЩАЮ!

А нет, показалось.

Стоило Волдырю раскрыть пасть, как в неё плюнули, и ужас разжал свои когти, оставив его в когтях одного Сорняка. После такого продолжать бояться было невероятно сложно, и Волдырь не стал. Он зашёлся кашлем, конечно, но совладал с собой и проглотил. Много мерзости довелось ему отведать за жизнь, и слюни с отдалённым привкусом мяса были так, средне противными. На рыжую морду вернулся презрительный прищур.

— Ты сам из себя делаешь посмешище.

И Волдырь, извернувшись и хватанув ртом воздуха, пнул противника обеими задними лапами в лысое брюхо. Сытый? Ну, значит это будет как минимум неприятно.

- Это я посмешище? Я?! Да ты слюни мои сглотнул, как молочко своей мамочки!

Сорняк подавился и айкнул, ударенный в пузо, но не потерял хватку. Он не собирался успокаиваться, пока враг не захрипит от нехватки воздуха, пока не станут видны белки его глаз. Нутро кипело уже не столько от злости, сколько от обиды. Как так выходило, что этот дерьмоед смеялся в лицо опасности так самодовольно, словно каждый день какой-нибудь Сорняк пытается его убить и унизить? Кот сам не заметил, как в уголках его глаз проступили горячие слёзы. Перед его глазами проносились все драки, в которых он бывал когда-либо - слишком много драк для такого юного кота. Но не из каждой вышел он победителем - потому что знал, когда надо дать дёру, чтобы спасти свою шкуру. Потому что знал, что такое страх.

Особенно хорошо в памяти куцехвостого отложилась первая драка за еду. Он был ещё совсем кроха, не евший несколько суток, продрогший, уставший от провальных попыток словить осторожную лесную дичь, так не похожую на беспечных амбарных мышей. И вот, перед ним - какой-то старый одиночка, чья свежепойманная белка была так, так аппетитна. Безрассудный от голода, Сорняк действовал на одних эмоциях и набросился на кота, не выждав момент, не придумав план. А дальше всё было совсем не так, как он себе воображал: его в миг смяли, выбили воздух из груди, держа за шкирку, чужие клыки сомкнулись на его затылке. Он спасся только благодаря панике, благодаря страху смерти, который даровал ему прилив сил вырваться из смертельной хватки, оставив в чужих зубах лишь клок шерсти. После этого, ему оставалось только одно - стать таким же, готовым убить за еду и не только, чтобы боялись уже его.

- Смешно ему... да что ты вообще обо мне знаешь?! - с клокотом в горле, бродяга резко наклонился и впился зубами в яркое ухо, а когти его стали невпопад полосовать морду, с которой так хотелось содрать это презрительное выражение. "Бойся меня, ну же! Плачь, зови мамочку, моли о пощаде!"

— БЕЙ ЕГО! БЕЙ ЕГО! - прогремело на фоне. — ДАВИ! ДУШИ! КУСАЙ!

- Дружки твои пожаловали? Славно, будет кому тебя закопать под любимым кустом!