Лесная разозлилась, а Кира облизнула губы, оскалившись в хищной ухмылке, впитывая её неловкие ругательства. Да, чтобы обрести такой внушительный словарный запас, как у бродяг, нужно прожить несколько лет в жестоком городе - сквернословить Кира научилась ещё во младенчестве, ведь её мать не могла родить кого-то, непохожего на себя, и воспитывать иначе, чем воспитывали её, тоже не могла.

Однако когда Овсяница взлетела над ней грозным вихрем, Кира перестала улыбаться. Удар, который последовал за прыжком, повалил её в снег, и одиночка ткнулась грязной мордой в раскисшую от потасковки кашу. В голове помутнело, дышать было тяжело - не только из-за болезни, но и оттого, что лесная кошка выбила воздух из её лёгких. Взбрыкнув, Кире удалось ненадолго освободиться и глотнуть воздуха, но Овсяница не дала ей возможности перехватить инициативу и принялась терзать загривок и уши полосатой со всей яростью, на которую была способна.

- Ах ты цепкая тварь! - взвизгнула Кира, изгибаясь под телом здоровой и сильной воительницы, вслепую взбивая задними лапами снег, но ни один из яростных ударов не настиг конечностей нападавшей - Овсяница держалась крепко, как клещ, злая, как свора собак, и каждый взмах её когтистой лапы оставлял на верхней половине тела кошки окровавленные глубокие полосы. Овсяница сдержала обещание, выполнив просьбу Киры - чесотка реально прекратилась, но вместо этого пришла боль, обжигающая и горячая. Умудрившись повернуть голову, Кира заметила, как Куно метелит здоровенного Жёлудя и улыбнулась краем рта - хоть кто-то не сплоховал. У Птенчика, начавшего драку с чёрным молодым котом, тоже дела шли куда лучше, чем у неё самой. Кажется, она переоценила себя - болезнь измотала её сильнее, чем Кира полагала, ведь драться в таком состоянии со столь умелой противницей ей ещё не приходилось, мышцы, ослабленные хворью, упорно не подчинялись, и Кира поняла, что позорно проигрывает. Как ни билась она под Овсяницей, та не уступала, и Кира нашла только один выход из сложившейся ситуации.

Рывком она перебросила себя на спину - Овсяница, разумеется, не стала ждать и вновь взгромоздилась на неё, но Кира знала, что делает, намеренно оголив драное пузо под когтистыми лапами воительницы.

- Ну давай, прикончи меня, девочка, - прорычала Кира, пуская пузырчатую злую слюну из пасти. - Видишь, я вся твоя. Мне всё равно, я уже обречена, эти ваши леса прокляты и вместо дичи - гнильё, а вы оказались достаточно тупы, чтобы не понять этого! У нас не было выхода, мы бы всё равно умерли от голода, а какая у тебя отговорка, а, благородная охотница? - даже в таком положении, глядя в лицо своему палачу, Кира не растеряла безбашенной храбрости. - Только он всё равно не оценит, как бы ты ни облизывала его имя и лапы, но ты попробуй, убей меня, вдруг он посмотрит на тебя другими глазами? - от неё не скрылось поведение Овсяницы в сторону Жёлудя, а Кира была достаточно опытна в межличностных делах, чтобы прочитать такие полутона поверхностно. То ли несчастная любовь, то ли рассорившаяся пара - неважно, главное видеть, что Овсянице не безразличен Фундучок. Пусть она будет достаточно злой, чтобы избавить её от унизительного проигрыша и смерти от лап взбешённого Куно, делавшего на неё такую большую ставку, а она подвела его, впервые в жизни подвела хоть дурака, а своего дурака, почти родного...

Драться тяжело и неприятно. Тело еле слушается, мышцы звенят - общая слабость последних дней дает о себе знать. К тому же Болиголов никогда не был большим любителем сражений, планировал прожить нормальную мирную жизнь.
Наивно, конечно, но существовать с мыслью, что весь мир - твой друг, гораздо приятнее, чем давиться от собственной ненависти. Нападая на Птенчика, степной не ощущает ничего, кроме глубокого презрения к нему и его товарищам. И все той же жалости, вызванной тем фактом, что бродягам приходится себя так вести, чтобы выжить. Насколько же отвратительна их картина мира, раз они превратились во что-то подобное?

Но и себя Болиголов не возносит, как и своих соплеменников, сражавшихся рядом. Возможно, что к себе он испытывает примерно то же самое. Одно дело потасовка на границах с котами Реки, обычно там азарта больше, чем ярости. После такой победы и годиться можно, и радоваться. А будет ли победитель в этом сражении? Или только пара трупов? Или несколько искалеченных?
Ответов Болиголов не имеет. Вообще думает он крайне отвлеченно, не фокусируясь на философии. Прыгает, уворачивается, проходится когтями по свалявшейся рыжей шерсти и получает удары в ответ. В отличии от двух других пар, эти дерущиеся сохраняют скорбное молчание. Если бы Болиголову было позволено, он бы перестал карябать все еще острыми когтями кожу чужака. И отчего-то ему кажется, что Птенчик бы тоже так поступил.

Соперник пытается сбить его с лап, но степной не падает, только чуть пошатывается, и щурится, переводя дыхание.

— Я вообще-то пытаюсь тебя красиво победить
— Еще чего, — устало ворчит Болиголов, понимая, что передышка подходит  к концу. От последнего удара о тщедушное тело одиночки, что-то в горле у степного начинает свистеть и звенеть при каждом вдохе. Царапины на щеке и плечах горят, но на эту боль воитель легко машет рукой - не так уж сильно ему досталось. А вот дыхание..
Кот открывает рот, надеясь, что так дышать ему будет проще, и снова бросается вперед, планируя, как и Птенчик ранее, сбить соперника с лап. Но едва он совершает достаточно резкое решение, как на него нападает страшный кашель, точно он вдохнул песка в горло и легкие. То, что начинается, как кашель от механического повреждения, переходит в жестокий приступ.
Болиголов ощущает укус в районе уха и вяло сопротивляется, но что он может сделать, если все его тело сотрясается от сухого кашля, доводящего до тошноты и острой рези в горле?

Огромным усилием воли Болиголов захлопывает рот и пытается сдержать приступ. Еще одно движение - и все повторяется.

Каждой мышцей своего тела, даже самой маленькой, Куно ощущает напряжение. Жёлудь - достойный соперник. Сильный. Быстрый. Практически непобедимый. Если бы одиночка действовал честно, то у него не было бы и шанса. Но Куно схитрил, и вот под его лапами тяжело вздыхает бурый племенной воитель.
Чувство приятное, если быть откровенным - не каждый день удается идеально рассчитать каждый шаг.

- Падаль, - Куно в очередной раз изгибает уголки губ в мерзкой, уродливой и кривой улыбке. Кот втягивает слюни и облизывается, наклоняясь к морде Жёлудя и заглядывая в каждый глаз поочередно. Главарю кажется, что он уже победил - ослабляет хватку, но лапы с груди соперника не убирает.
- Падаль тут только ты, - обжигает в ответ, ощущая своё главенство. Если бы Куно не был так тщеславен, он бы не пропустил момент, когда у Жёлудя открылось второе дыхание - то ли он услышал вопли своих соплеменников, то ли чести в коте слишком много.

Куно быстрым движением головы поворачивается в сторону Птенчика и Киры, чтобы убедиться в их целостности. Но слишком долго одиночка задержаться не смог - его соперник вскочил на лапы, оголяя свои когти и направляя их в сторону шеи Куно.
От неожиданности всей ситуации бродяга вскрикнул и инстинктивно ударил Жёлудя головой, отправляя последнего в долгий нокаут. Убить - не убил, но вряд ли бурый гигант будет чувствовать себя хорошо ближайшие несколько дней.

Губы одиночки вытянулись в тонкую неуверенную полосу, рассматривая побежденного соперника сквозь белёсую пелену на глазах. От приемчика, ставшим для Жёлудя фатальным, у Куно немного заплелись лапы - ему пришлось сделать несколько широких шагов назад и согнуть задние лапы.
Жёлудя можно убить. И сделать это легко - бурый сейчас совсем беззащитный. И Куно бы это сделал, если бы у него были силы.

- Про... Щай... И... Куно... - одиночка повертел головой в поисках Киры, чей голос так слабо донёсся до рванных ушей. Перед глазами двоится, а из лба течет кровь - Куно слишком сильно ударил Жёлудя и рассёк себе голову.
- О, нет-нет, нет, нет. Нет-нет-нет, - одиночка машинально возвращает когти на шею побежденного Жёлудя. - Ты! - орёт Овсянице. - Я тебя найду! Клянусь, я найду тебя и убью. Убью тебя, Жёлудя и твоих родителей, если эти немощи ещё живы... Я никого не пощажу. Я сожру твоих котят с костями. Ходи и оглядывайся! Бойся меня! Спи чутко, тварь! Забирай своего урода, и проваливайте отсюда... Пока я не передумал добивать.
Куно трясёт от злости и боли, но он всё-таки отступает назад, освобождая племенным путь к телу Жёлудя.
- Птенчик, помоги мне, - кот шмыгает и тяжело дышит, поднимая на драную спину остывающий труп Киры.

Кира не заслужила такого конца. Бродяги знают, что рано или поздно погибнут - такова участь тех, кто выживает на улицах. Кира могла погибнуть раньше - при битве за еду, территорию, тепло. Но могла бы и позже, прожив эту шикарную жизнь в хорошей компании еще какое-то время.
Сейчас Куно уйдёт, но надолго ли? Он сделает всё, чтобы отомстить за Киру. И неважно, сколько дней, месяцев или лет ему понадобится.

> куда-то

[indent]— Вставай и дерись, как равная мне соперница! — Овсяница толкнула ослабшую кошку в грудь, чтобы та вскочила на лапы. Она ведь обещала отпустить её, позволив всем одиночкам на пустоши узнать о чести и отваге Ветряных воинов.
[indent]— Поднимайся, — проронила она уже менее уверенно, приглядываясь к оцепеневшей бродяге сквозь завесу азарта и гнева. Она положила лапу на её холодное плечо. Неужели эта закалённая волей кошка так сильно замёрзла от снега?
[indent]Она беспокойно затрясла бродягу за покалеченный бок, чтобы та поскорее очнулась. Жуткое, леденящее подозрение закралось ей в душу, но она резко покачала головой. «Убийца» — застучали в ушах хриплые слова незнакомки. Этого не может быть. Эта наглая скиталица так задиралась, и так напрашивалась, и так отчаянно билась. Она сама хотела этой войны. Овсяница повторила, требовательно и отчаянно:
[indent]— Просыпайся, ну же.

[indent]Но она не просыпалась. Воительница моргнула и растерянно посмотрела на окрашенные чужой кровью лапы. Она огляделась вокруг, суетливо ловя чужие взгляды. И остановилась дикими глазами на Жёлуде, будто он мог ей чем-то помочь.
[indent]— Помоги, — это сказал кто-то другой, точно не она, потому что голос звучал слишком загробно. А она была жива. И её дерзкая соперница тоже должна была быть жива. — Помогите. Нам надо её разбудить. Надо всё исправить.

[indent]Овсяница впустую делала их всех соучастниками, но в глубине души с ужасом понимала, что только она одна во всём виновата. Бурая бросила на вожака затравленный взгляд, подвигая замёрзшую одиночку поближе к своему тёплому живому боку, словно её ещё можно было согреть. Её друг ведь знает её куда дольше. Он знает, что она умело притворяется. Но вот из его пасти вырвались скорбные крики, и воительница выслушала их, не поднимая стеклянного взгляда. Каждое слово отзывалось в её сердце горьким надрывом, которому не суждено было когда-нибудь зажить.

[indent]— Я ничего этого не хотела, — тот чужой голос возвысился до тонких нот от стремления тщетно оправдаться, снять с себя груз чудовищной вины. Овсяница никогда не была смелой кошкой. И чем обернулась её первая попытка быть сильнее, быть свободнее? — Простите, я не хотела её… убивать.

[indent]Она не должна была никого убивать, потому что настоящим воителям не нужно убивать, чтобы победить в бою. Её имя должно было прозвучать в сказке, вдохновляющей котят, а не пугающей их до дрожи. Защищая других, Овсяница сама должна была быть ранена в бою, а не смертельно ранить других. Это была единственная цена, которую она готова была заплатить за свою отвагу.

[indent]Перед застывшими глазами воительницы промелькнули морды всех, кто был ей дорог, и она с горечью поняла, что никогда больше не сможет заглянуть в них, как прежде, и никогда больше не заслужит быть принятой. И вот что ранило больнее всего — от неё теперь откажутся и Звёзды, и Ручеёк.

Все это безумие должно было закончиться трагедией. В какой-то момент, когда Болиголову показалось, что Птенчик сжимает зубы крепче и целится ему в шею, он забился отчаянно - так ему не хотелось умирать сейчас и лишаться всего того времени, которое мог провести с близкими.
Но рыжий одиночка, кажется, не собирается наносить финальный удар. Или может у него сил тоже не осталось? Кашель затихает в сорванном горле, только продолжает болеть слизистая. Еще и нос окончательно забило.

Как бы Болиголову не было жаль себя, он ощущает волнение за соплеменников. Если у кого-то дела хуже, чем у него, он постарается отвязаться от Птенчика и бросится на помощь. Что-нибудь же он может сделать?

Дела хуже у Киры. Хуже некуда, если честно. Степной отшатывается от острого запаха крови и смерти и с ужасом смотрит на Овсянницу. Голос вожака одиночек гремит гулким громом где-то далеко, Болиголов даже не сильно обращает внимание на полные ярости и боли слова. Он слышит и соплеменницу - она кажется ему такой маленькой и потерянной сейчас.
Бедная. Что же она натворила? Став убийцей... она же в шаге от того, чтобы перестать быть воителем. Даже живя дальше в племени, даже защищая его - Овсянница утратила право на перерождение и сладкую жизнь после смерти.
Из менее страшного - Овсянница утратила доверие Болиголова.

— Ты всё сделала правильно, Овсяница
Болиголов смотрит на Желудя с неожиданной, неприкрытой ненавистью в желтых глазах. Даже прижимает уши, поморщившись. Отвратительный. Желудь, оказывается, отвратительный. Если так хотел чужой крови на снегу, чего же не сражался еще яростнее?? Чего свои лапы не измазал чужой смертью? Хвалить воительницу за такое... так подло.

Черный отворачивается от парочки соплеменников и молча бредет туда, где оставил свою добычу, пойманную тогда, когда мир был лучше. Плевать ему на этот патруль и на старшинство. Кто желает - может его останавливать.
Не проронив ни слова, Болиголов теряется в зарослях, а после, хромая и тихо плача, бредет к лагерю, уверенный, что глупые слезы отчаяния обязательно успеют высохнуть к тому моменту, как он снова появится перед Пололуние.

— > лагерь

[indent]Жёлудь не проводил взглядом Болиголова и не окрикнул его, давая ему уйти. Объясняться в лагере, почему пришел один, оставив соплеменников, придётся ему самому, только бы не сказал лишнего.

[indent]— Ты, — оглянувшись, с ненавистью обронила Овсяница. Воитель не ожидал этого, и с секунду на его морде бегала растерянность. Но кот быстро вернул себе внешнюю невозмутимость и не отвёл взгляда, выслушав каждое слово.

[indent]- Я жалею о дне, когда познакомилась с тобой, и лучше бы этого дня не было. Ты сделал меня другой.

[indent]Жёлудь молчал, не прерывая слов, которые она, наверное, давно для него подготовила, и вот выдался случай. Только разглядывал её непривычно всклокоченную и испачканную в крови шерсть, еле движимую холодным ветром. Сильно она, оказывается, его ненавидела за то, что он сделал и даже за то, чего сделать не смог бы. Он догадывался, Овсянице известно это не хуже него - он не делал её другой. Он просто жил свою жизнь, а уже она выстраивала вокруг этого свои отчаянные решения, одно за другим.

[indent]Он давно дал ей жить без него, не вмешивался и не напоминал о себе понапрасну.

[indent]Она не смогла, и вот во что это вытекло. Жёлудь не стал всего этого озвучивать, решив - пускай она обвинит меня, если ей от этого легче.

[indent]- Я желаю тебе одинокой и страшной смерти, такой же, какую я причинила этой кошке, - кот поморщился, будто Остроглазая уже торопилась прижечь ему травами открытые раны. Но он всё ещё хранил тишину, и ею точно соглашался со сказанным и примирялся с будущей судьбой.

[indent]"Пусть всё будет, как ты говоришь".

[indent]— Ты видишь? Я теперь убийца, лишённая всякой чести и милосердия, так что никогда больше не смей со мной заговаривать. Даже смотреть на меня не смей.

[indent]Кот послушно отвёл от неё взгляд, молча оперевшись о её плечо. Он не собирался геройствовать в этот сложный для Овсяницы момент. Вопреки её же словам - ему было это хорошо известно, - она изведёт себя страшными мыслями, если он не примет помощь и не дойдёт до лагеря уже сейчас.

[indent]> лагерь

Великие холмы >

Они пробирались вдоль какого-то ручья с названием, Волдырю неизвестным — можно было бы пройти иначе, через лесок, но территория леса тоже пахла котами, множеством котов. Других котов, Киру не трогавших и, следовательно, не являвшихся целью мести. А ещё Волдырь просто предпочитал охотиться на пустоши.

— Долго еще переться? Я жрать хочу.

Рыжий кот покачал головой на повторяющуюся в которой уже раз фразу и честно ответил:

— Да, долго. Но оно того стоит. Ты в любой момент можешь передумать, но мы прошли немало. Неужто хочешь всё бросить?

И он направился дальше, не окидывая спутника даже взглядом. Всё равно было понятно, что тот не отвязался: больно громко пыхтит.

Перетерпев тот же самый вопрос ещё раза три или четыре, Волдырь наконец остановился в окружении сухого заснеженного вереска. Это не было ни сложно, ни страшно. Как будто именно это он всегда должен был сделать, с помощью Рохли или без, за смерть Киры или просто так. Как будто он родился, чтобы обворовывать каких-то высокомерных отбросов, решивших, что только они имеют право здесь охотиться. Полный ненависти янтарный взгляд нашёл Рохлю и чуть смягчился: вид полосатого котишки был единственным, что сейчас чуть-чуть сдерживало Волдыря.

— Развлекайся. — с усмешкой бросил он и снова отвлёкся — когти, вонзенные в землю, хвост бьёт по бёдрам. Волдырю хотелось причинить кому-то боль уже сейчас, хотелось сорваться и начать бесчинствовать. Только пусть Рохля пойдёт уже охотиться с глаз долой и не смотрит, как он сходит с ума.

— Ну че, кто больше наловит тому второй вылизывает спинку после обжираловки, а?

— А? — в недоумении моргнул Волдырь, снова возвращаясь на землю из своего обозлённого разума, — А, да, конечно.

В конце концов, вылизывание успокаивает, неважно, кто кого лижет. Ему не навредит.

Ну вот Рохля и нашёл свою добычу. Волдырь едва заметно кивнул и сорвался в другую сторону, тихо летя среди вереска и лишь слегка похрустывая снежной коркой. Он оставлял за собой след из примятого снега. После первого придушенного кролика след стал кровавым: Волдырь намеренно не вылизал лапы. Он хотел, чтобы находка племенных была как можно более жуткой: кровь, кишки, вытоптанный снег во всех направлениях, вот это всё. Он не столь безумен, чтобы лезть в схватки напрямую — но он заставит думать здешних жителей, что это они не хотят схватки.

Когда Волдырь возвращался к месту, где оставил Рохлю охотиться, из зубов его свисал не только этот кролик, а ещё две полёвки. Бока его тяжело вздымались, пасть была испачкана кровью, шерсть покрыта слипшимися комьями снега. Он бросил свою добычу и лишь теперь, медленно, самодовольно облизнулся. Живот уже не сводило от голода: третья полёвка исчезла в брюхе Волдыря, и ему хватило. Ну, так, на первое время. Хорошо не поохотишься, если слишком сыт, так что он собирался съесть что-то ещё позже.

А у Рохли всё тоже было хорошо. Оценивающим взглядом одиночка окинул его куропатку и довольно оскалился, дрожа усами.

— Отличная работа. Ешь сколько угодно... И да, что не съел — вали сюда. Кости, перья, кишки, всю гадость. Кролика, кстати, хочешь?

— Конечно хочу!

Волдырь тихо фыркнул — он не сомневался, ни разу. Пока Рохля ел, он неспешно приводил себя в порядок. Вылизал лапы и усы, стряхнул с меха снег, отдышался... И снова за дело. На этот раз он отошёл дальше, потому что был уверен: поблизости они распугали всю дичь. На этот раз Волдырь был тих и собран. Он хотел поймать побольше не для их с Рохлей дурацкого соревнования — сам вылизаться способен — а чтобы преподать племенным урок. Только из-за их собственного высокомерия, из-за их уродских порядков, из-за их убийства дичь, что могла достаться им, не достанется никому.

Медленно, с достоинством, Волдырь шёл обратно, с трудом волоча тяжёлую добычу. Несмотря на то, как дичь тянула шею, он высоко держал голову. Ещё один кролик, два воробья и мышка — он бы долго мог прожить, питаясь только этим. Оставлять добычу гнить ощущалось неправильным, кощунственным.

Но разве убивать его хорошую знакомую было правильно?

Волдырь выронил всё, что поймал, и лёг рядом с Рохлей, тяжело переводя дух. Он видел, что полосатый кот сделал с уже пойманной дичью — ненормальный. Ему нравилось. Он лапой подтолкнул к Рохле новую добычу.

— Не говори. Принёс тебе ещё игрушек. Я, пожалуй, всё. Тяжёлое... спину потянул.

И он принялся лениво грызть кролика, развалившись под полной луной. Это было... по-странному хорошо — сделать кому-то гадость с кем-то таким же отбитым.

— Свалишь их в кучу сам, ладно? Устал я. — пробубнил Волдырь в своего кролика и тут же всё-таки поднял голову с внезапным осознанием, — Я слышал от кого-то, что племенные как раз кучей хранят свою еду. Ха, им это понравится.

Он говорил "племенные" — а мысли возвращались к той одной племенной, что он встречал где-то здесь. Волдырь не понимал, почему так много думает о ней. Может, потому, что она показалась ему нормальной — и это было неправдой. Может, почему-то ещё. Волдырю не нравилось, что он оставляет какой-то вопрос между ними двумя тем, что сменил своё мнение о племенной кошке, но не сказал ей самой.

...но он скажет.

— Секунду. — бросил рыжий одиночка и кинулся бежать, молча, раскидывая лапами снег. Где-то тут, где-то рядом... А. Вот и оно.

Сухое, безжизненное растение безвременника, погребённое под снегом, подгнившее и безобидное. Волдырь брезгливо подкопал его когтями и понёс.

Только чтобы уронить рядом с тушами убитой им и Рохлей дичи.

— Это послание. — мрачно пояснил он. — Кому-то, кого я больше не хочу знать.

Волдырю нравилось, что Рохля ругается, возмущается — но делает, что сказано. Это было, наверное, даже чуточку вкуснее, чем свежий кролик — место для которого внутри Волдыря уже кончилось. Кажется, наигрались и хватит... Кот с наслаждением потянулся и напоследок пометил устрашающую кучу изуродованной дичи. Пожалуй, Рохля всё сделал правильно: Волдырь племенным не был, но без содрогания смотрел на содеянное не мог и вместо этого смотрел куда-то вдаль. Где подозрительно никого не было. Куда всё-таки запропастились эти так называемые "воители"?

Отрыжка от Рохли заставила его обернуться к котику со слабой усмешкой на морде.

— Все, это им на прощание. Давай сваливать, пока твой кто-то не приперся. Ты победил, кстати...

— Правда? А я думал, это ты сейчас победный рык издал. Пойдём, пойдём. Хорошо поработали.

И он затрусил обратно, периодически оглядываясь на Рохлю: теперь было бы особенно нехорошо его потерять. Совершённое вместе злодейство их... сплотило, что ли. Как минимум с перспективы Волдыря.

По пути он как следует вывалялся в снегу и несколько раз зашёл в ручей, чтобы надёжно скрыть свои следы от тех, кто пожелает его выследить. Луна медленно двигалась по небу, словно следуя за двумя одиночками — и серебря их взъерошенные спины.

Леса>